— По-видимому, это что-то вроде семейных записей, — предположил я, — которые велись из поколения в поколение. Там не упоминаются какие-либо имена или места?

— Взгляните на него ещё раз, Лиджен, — продолжал Фостер. — Может, вы заметите ещё что-нибудь необычное, помимо того, что мы уже обговорили.

Я снова перелистал дневник. В толщину он был не более дюйма, но по весу — тяжёл, на удивление тяжёл. В нем было множество страниц. Я бегло пролистал не одну сотню мелко исписанных листов, и всё-таки дневник был заполнен меньше чем наполовину. То здесь, то там я пробегал глазами отдельные записи:

“4 мая 1746 года. Путешествие было неудачным. Мне нужно оставить это направление поисков…”

“23 октября 1790 года, Высота западного Барьера увеличена на локоть. Костры теперь горят каждую ночь. Неужто их дьявольскому упорству не будет предела?”

“19 января 1831 года. Я возлагаю большие надежды на филадельфийское предприятие. Нетерпение — вот мой самый большой враг. Все приготовления к Переходу завершены, и все же я должен сознаться, что чувствую некоторую тревогу…”

— Здесь немало странного, помимо самих записей, — заметил я. — По идее, эта вещь должна быть старой, однако качество бумаги и переплёта превосходит всё, что я видел до сих пор. Да и почерк слишком изысканный для гусиного пера…

— Перо закреплено там, на корешке, — сказал Фостер. — Им и писали.

Я осмотрел корешок, вытащил оттуда тонкую ручку и взглянул на Фостера.

— Кстати о необычном, — сказал я. — Не каждый день можно встретить подлинно антикварную шариковую ручку раннего колониального периода…

— Не спешите с выводами, пока не узнаете всего, — вставил Фостер.

— И двести лет на одном стержне — неплохо, — закончил я.

Я ещё раз перелистал дневник и бросил его на стол: